Дух времени меняется. Знают ли об этом в школах? 

Закон о согласии, театральные постановки, профилактические программы — сексуализированное насилие наконец стало предметом широкого обсуждения в Эстонии. Но действительно ли наше общество готово отстаивать физическую неприкосновенность детей и молодёжи — и в том случае, если виновный талантлив и незаменим?

Роман французской писательницы Ванессы Спрингоры «Согласие» — это история 14-летней девочки, которую начинает грумить 50-летний писатель Габриэль Мацнев, чьё многолетнее насилие над детьми было известно не только в культурных кругах, но и широкой общественности. «Борьба с подавлением влечения и любого угнетения принадлежала духу времени. Нелегко оставаться незатронутым духом времени». Распространённая в ту эпоху мантра «Запрещено запрещать!» оставила, по словам Спрингоры, неизгладимый след и на её матери, которая в конечном счёте даже поощряла «отношения» своего ребёнка с педофилом. Недавно эта история добралась и до сцены Молодёжного театра Эстонии.

2020-е принесли французскому обществу долгожданные перемены. Выход книги Спрингоры шесть лет назад и огласка нескольких шокирующих дел завершились прежде всего масштабной реформой законодательства о сексуализированных преступлениях против несовершеннолетних. Несколько лет спустя стало известно о деле Жизель Пелико, муж которой систематически подмешивал ей снотворное, чтобы десятки мужчин могли её насиловать, пока он сам это снимал. На следующий год после вступления в силу обвинительного приговора Франция приняла закон о согласии. Дух времени, в котором прошло детство Спрингоры, сменился новым — основанным на уважении к физической неприкосновенности и принципе согласия.

Дух нашего времени

Одновременно спектакли на тему согласия идут в Таллинском городском театре, Драматическом театре и Молодёжном театре. На Jupiter доступен фильм, снятый по «Согласию» Спрингоры. Ранее на телеэкране выходил эпизод на тему согласия от Kinoteater. Levila освещала сексуализированное насилие в театральной школе, а в Департаменте полиции и погранохраны прошла реструктуризация в сфере борьбы с сексуализированным насилием над детьми — она позволила задерживать десятки онлайн-грумеров ещё до того, как их преступления переходили к физическому контакту.

Политических акций тоже немало. Созданный популярной блогеркой Mallukaz реестр преступников всколыхнул важную дискуссию о низкой доступности государственных реестров. Под эгидой фонда Кальюлайд в школах запускается программа безопасных отношений. На платформе Rahvaalgatus только что собрали подписи с просьбой к Рийгикогу отменить срок давности по сексуализированным преступлениям против детей. В парламенте, где создана группа поддержки по борьбе с насилием в отношении женщин, ждёт второго чтения закон о согласии — по которому в будущем суд будет оценивать, отсутствовало ли добровольное и выраженное согласие жертвы на сексуальный контакт вне разумных сомнений.

Если многие другие инициативы, включая профилактические программы, остаются вне поля зрения общественности, то закон о согласии сейчас, пожалуй, у всех на слуху. Дискуссия вокруг этого акта стала своеобразным двигателем для куда более широкого круга действий и обсуждений — о безопасных отношениях, поддержке жертв, мерах наказания. В прессе и в выступлениях политиков всё чаще звучат призывы пересмотреть то, как мы защищаем людей от рецидивистов и помогаем пострадавшим. Свою роль здесь, безусловно, играют и международные тенденции. Сейчас готовится новый доклад о том, как в Эстонии продвигается борьба с насилием в отношении женщин. Здесь много интересного материала, который можно обсуждать и помещать в контекст на школьных уроках со старшеклассниками: почему мы видим целую череду таких инициатив именно сейчас, а не, например, 15 лет назад?

Сексуальное просвещение нуждается в обновлении

Феминистериум время от времени получает заказы на проведение воркшопов по теме согласия для коллективов. По большей части я проводила их для молодых взрослых, но тем заметнее контраст, когда в воркшопе участвуют старшие подростки. Сексуальное согласие для молодёжи понятно, и хотя моя выборка невелика, мои наблюдения согласуются с исследованием Департамента социального страхования. Молодые люди, возможно, неуверенны в общении или на «практике», но очевидно, что теория им ясна. Настолько, что порой мне кажется, что можно сразу собрать вещи и радостно отправиться домой.

Со взрослыми картина разнообразнее. Когда речь заходит о людях, родившихся в Советской Эстонии, я вижу, что у каждого своя история — и почти всегда она связана с замалчиванием сексуализированного насилия. Необязательно лично пережитого, но все знают кого-то, кто с этим сталкивался. Вероятно, здесь сказываются советская оккупация и последовавший за ней период, когда не было надёжных и справедливых институтов для противодействия этому насилию. Пассивность и смирение оккупационных лет просто передавались дальше. Это говорит нам об одном: в теме сексуального согласия значительная часть класса, скорее всего, умнее учителя.

К аналогичному выводу пришли и исследователи. В 2024 году в Тарту прошла конференция, посвящённая сексуальному просвещению. Гимназистка Карили Лаазик на основе порядка 600 примеров исследовала, какие вопросы задавали эстонские десятиклассники на уроках семейного воспитания на протяжении восьми лет. Выводы отразили результаты исследования сексуального просвещения Института развития здоровья: молодёжь на шаг впереди школьной программы и хотела бы больше узнавать о взаимодействии с партнёром и сексе. Поскольку интерес есть и молодые люди ждут достоверной информации именно от школы, а не из дома, разговор о сексуальном согласии — тоже задача школы, причём не только в контексте профилактики насилия, но и с исторической точки зрения: как менялось наше отношение к насилию, и почему именно сейчас мы наблюдаем упомянутый поток инициатив.

Школе нужен протокол реагирования

Однако роль школы в сексуальном просвещении необходимо рассматривать комплексно. В школе, где сексуальное образование на высоком уровне, но при этом на домогательства со стороны учителя реагируют круговой порукой, не только наносят вред жертвам, но и подрывают авторитет школы и её ценностное воспитание в целом. В ряде получивших огласку случаев прослеживается общая линия с сюжетом «Согласия» — циничная инструментализация учеников. За круговой порукой и молчанием стоит установка: талантливым людям прощается большее. Если действия домогающихся учителей кому-то вредят — это приемлемая цена, дань за учительские заслуги. Такую мысленную гимнастику видишь каждый раз, когда даже доказанное сексуализированное насилие оправдывается словами: «Как жаль, что мы потеряем замечательного человека». Для жертв это однозначный сигнал: вы приходите в место, где вас должны защищать, но здесь есть люди, которые имеют право причинять вам боль — потому что они кто-то, а вы — никто.

Университеты приложили немало усилий для создания действующих протоколов реагирования на домогательства. Во всех учреждениях должен быть разработан механизм реагирования, и не исключаю, что во многих он уже есть. Я имею в виду алгоритм, доведённый до всех сотрудников, детей (в доступной им форме) и родителей: к кому обращаться с проблемой и что будет дальше. С точки зрения жертвы принципиально важно, чтобы её не перебрасывали от одного к другому. Цепочка контактов должна быть максимально короткой и конфиденциальной. Особенно хорошо, если в учреждении есть один обученный и реально желающий выполнять эту функцию педагог или поддерживающий специалист, умеющий слушать и знающий, куда обратиться в первую очередь. Ситуации, связанные с детьми, крайне деликатны: если ребёнок набрался смелости и пришёл к учителю, чтобы, не называя имен, рассказать, что случилось что-то плохое, — виновником может оказаться и его собственный родственник. Поэтому учитель, к которому обратились с проблемой, не должен сразу направлять ребёнка поговорить с родителями — нужно искать помощь специалистов, звонить в Ohvriabi или Дом детей.

Моральное туннельное зрение

Тем не менее даже самый продуманный протокол действий не поможет, если установки взрослых — особенно руководителей учреждений — ставят стабильность организации выше права учеников на физическую неприкосновенность. Нехватка ресурсов (реальная или кажущаяся) порой порождает такую моральную туннельность, что насилие над подростком и поиск нового сотрудника кладутся на одни весы — и без внешнего давления, например со стороны СМИ, стремление к стабильности может снова перевесить насилие. Это явление не присуще только школам или компаниям. Оно встречается и в семьях. Поскольку тяжёлые последствия насилия проявляются медленно и касаются другого человека, чьи переживания принимающий решение не чувствует, тогда как нехватка талантливого учителя, кормильца или домочадца ощущается немедленно сотней забот, — моральное решение принимается быстро, а следом идёт рационализация: наверное, она неправильно поняла; он всё равно плохой ученик; врёт, чтобы привлечь внимание; это же было просто любовное письмо и т. д.

Право на сексуальное самоопределение не может существовать по-настоящему, если мы публично провозглашаем, что жертва никогда не виновата, а на деле говорим «да, но…». Каждый замолчанный или преуменьшенный случай — это не только предательство одного человека, но и сигнал о том, что телесная автономия и согласие условны и оспоримы. Полученные таким отношением раны человек несёт в следующий этап жизни, и если всё складывается благополучно, начинается долгий путь к обретению себя. «Согласие» Ванессы Спрингоры — это не только история ребёнка и предавших его взрослых, но и долгая борьба одной женщины за то, чтобы снова стать свободной — творить, любить и просто жить.

Статья первоначально опубликована в Õpetajate Leht.