Когда за матерей говорят другие. Политические последствия. Часть 2
Маари Пыйм пишет о том, почему нам нужен феминизм с фокусом на материнстве. Во второй части она приводит примеры того, как матери представлены в эстонских СМИ.
Патриархальное материнство используется в медиа и политике, если нужно вызывать различные формы моральной паники или перейти к нравоучениям — будь то разбрасывающая младенцев Марта Восьмая, пьяная мать в канун Рождества или мать, которая через суд оспаривает право на опеку и мобилизует других матерей через гражданское движение.
Мать в споре об опеке
Одна из самых резонансных историй за последнее время произошла осенью 2024 года и связана с помещением ребёнка в приют во время спора родителей об опеке. В соцсетях тема до сих пор полностью не угасла, а сама история начала жить собственной жизнью. Этот случай стал связующим звеном или метафорой для многих матерей, и до сих пор активно упоминается в постах и комментариях.
Одним из тех, кто освещал эту историю, был журналист Сулев Ведлер, который опубликовал в Eesti Ekspress пять статей на эту тему в течение нескольких месяцев (и примерно в то же время был награждён орденом). По поводу первых двух материалов, вышедших в октябре, в Совет по прессе была подана анонимная жалоба, в которой заявитель сообщил, что ему не предоставили слова для комментария. В декабре Ведлер сообщил, что жалобу подала мать.
В пяти опубликованных в Eesti Ekspress статьях нет комментариев ни матери, ни отца. Их действия описаны со стороны. Действиям матери давалась оценка, лексика была эмоционально окрашена. Действия отца не критиковались. Было опубликовано отправленное отцу сообщение с угрозами.
В сми вышло много материалов, связанных с этой историей. В зависимости от точки зрения использовались такие образы, как «героическая мать», «хорошая мать», «плохая мать», «мать — жертва насилия в близких отношениях», «мать — совершившая насилие в близких отношениях», «плохие родители», «другие матери» и т. д. В зависимости от позиции авторов одни рассматривали случай как сигнал к защите интересов страдающих детей, другие — как защиту интересов пострадавших женщин, третьи — как защиту интересов пострадавших мужчин.
Прошлой осенью и зимой, в Facebook-группе VWSEK, которая превратилась в площадку для обсуждения этого случая, к дискуссии присоединились активные сторонники борьбы с отчуждением родителей. Они использовали этот случай в своих интересах, в том числе для создания петиции.
Среди представителей политических партий сочувствующие нашлись как в коалиции, так и в оппозиции, например, много выступала сопредседательница «Зелёных» Эвелин Сепп.
Мать с зависимостью
В соцсетях Лыунаской префектуры Департамента полиции и погранохраны в новогодние праздники (в 2024 году — прим.ред) появилось несколько морализаторских постов. Особенно выделялась рождественская публикация, в которой позднее подкорректировали формулировки. Там описывался вызов полиции из-за того, что чрезмерное потребление алкоголя одной матерью «даже мужу осточертело». Лексические особенности оригинального поста проанализировала Изабель Ежерска, присутствовавшая на месте как сторонний наблюдатель. Сама мать в посте не выступала, ей слова не дали.
Мать публично предали позору — именно из-за пола. Какова была превентивная цель этого театрально сформулированного первоначального поста — неизвестно, но, что совершенно ожидаемо, в комментариях было полно осуждающих поведение матери высказываний.
На постановочном фото к посту изображена понурившая голову мать и сотрудники полиции, которые всем своим видом демонстрируют превосходство и вступают в конфронтацию. В этой сценке от матери требуют отчета, тогда как полицейский утешает и обнимает стоящего рядом ребенка. Противоречие в языке тела полиции при общении с двумя эмоциональными персонажами очевидно. Ребенок в любом случае нуждается в поддержке и помощи, он — пострадавшая сторона. Но вопрос в том, почему мать показывают не как человека, которому тоже нужна помощь, а как преступницу.
О похожей истории в январе написал Eesti Ekspress: местом действия был Виймси, а главной героиней — «пьяная визжащая мать», которая ночью не заметила исчезновения своего ребёнка и «начала оправдываться». В отличие от публикации Лыунаской префектуры, на этот раз эмоционально окрашенные эпитеты использовал очевидец, однако и здесь матери не предоставили слова. Из матери сделали описываемый объект. Причину, по которой вы не найдете эмпатии в текстах о матерях с алкогольной зависимостью, которые сами нуждаются в помощи, легко сформулировать, опираясь на патриархальную модель материнства.
Почему мы считаем, что “правильная” мать никогда не сделает ничего, что могло бы навредить её ребёнку? В своей книге «Mad Mothers, Bad Mothers, and What a “Good” Mother Would Do: The Ethics of Ambivalence» Сара ЛаШанс Адамс обращает внимание на очевидный факт: женщины, чьё поведение может причинить вред их детям, не обязательно являются плохими матерями — как основные заботящиеся лица они сами нередко остаются без необходимой поддержки. Однако такое представление не укладывается в сознании общественности, которая спешит заклеймить мать.
Мать-одиночка
В канун Нового года ETV показал трансляцию кабаре идентичности в Эстонском драматическом театре, где среди прочих выступила и Марта Восьмая. Варро Вооглайд стал рупором общественного возмущения: по его словам, этот фрагмент оскорбил эстонских матерей. Он счел это посягательством на святое — материнство, многодетность и, по всей видимости, саму беременность.
О том, как десять мужчин в совете ERR обсуждали уместность клипа Марты Восьмой о материнстве и самой трансляции дрэг-шоу, было сказано немало. Блогерка Tavakodanikustnaisterahvas инициировала петицию с требованием отозвать Варро Вооглайда с должности члена совета ERR.
Мое внимание в этой истории привлек сам аспект материнства — и с какой самоочевидностью его использовали для мобилизации. Хотя Марта Восьмая говорила скорее о демографической политике и опыте матерей-одиночек, позднее в уста режиссера и выступающих вложили совсем другие слова.
Похожий эффект можно было наблюдать и в случае с хайлайтами о политике рождаемости в инвестиционном Instagram-канале, авторка которого Кристи Сааре предложила матерям рассказать, с какими жизненными обстоятельствами и выборами связано планирование и воспитание детей. Но в ответ на честные истории обычных людей консерваторы разразились осуждением и нападками на феминисток.
Кстати, в обзорной статье драматурга Ээро Эпнера о Марте Восьмой, ответственная за новогоднюю программу ETV Кармен Килланди комментирует дрэг-шоу так: «Я и сама мать многодетной семьи, остальные члены телекоманды кабаре идентичности тоже родители, и мы с большим уважением относимся ко всем матерям. У нас точно не было намерения оскорбить зрителей».
Матери должны иметь возможность высказываться публично по самым разным вопросам, не будучи вынуждены замалчивать свой опыт материнства.
К сожалению, так закрепляется господство гендерной нормативности или превосходство цисгендерного выражения пола. И хотя было заявлено, что национальное телерадиовещание освещает театральные репертуары и культуру во всем её многообразии, важной оказалась риторика, что для поддержания доверия не стоит ассоциировать себя с меньшинствами.
Вероятно, из-за страха рассердить заседающего в Рийгикогу в рядах EKRE Вооглайда было решено не ставить в эфир Vikerraadio заранее записанную и запланированную рубрику Keelesäuts, где Света Григорьева говорит о клиторе. Позднее текст опубликовали в Ekspress.
Тут мы видим, насколько общественности дискомфортно, когда у женщины есть тело, которым она сама распоряжается, когда мать говорит сама за себя, если мать — активный член общества, мыслящий человек и при планировании будущего своих детей руководствуется реалистичными соображениями.
Это плохо сочетается с тем идеализированным, но пассивным образом матери, наполненным в основном национально-романтическим пафосом. Консерваторы осуждают прогрессивное материнство.
Мать ребёнка с инвалидностью
В «Марте Восьмой» прозвучал текст Хандо Руннеля, где “землю нужно заполнить детьми”. Этот навязчиво-повелительный стиль исполнения и приказ «нужно заполнить» всегда меня обескураживали и напоминали о жертвах сексуализированного насилия. Особенно на Певческом празднике, где соло мужского хора звучит музыкально воинственно, угрожающе, провокационно и требовательно. В контексте закона о согласии навязчивая идея консерваторов о размножении выглядит совсем иначе.
В качестве небольшого отступления отмечу, что решение исключить выступающий на языке жестов хор из программы Певческого праздника ясно показало, какими именно детьми следует заполнить землю и Певческое поле, а каких не ждут. В комментариях собрались граждане, практикующие эйблизм, не способные отличить глухоту от неумения петь и считающие, что эстонский жестовый язык не является самостоятельной культурой, а чем-то, что следует скрывать и что не добавляет ничего к исполнению репертуара.
Я не следила за развитием событий, но в какой-то момент организаторы предложили поставить жестовый хор куда-нибудь в уголок Певческого поля, но только не под арку — не помещается, мол! — чтобы те могли жестами исполнить гимн… К счастью, такое исключение и маргинализация вызвали довольно широкую дискуссию.
Пожилая мать
На пересечении категорий возраста, болезни и материнства появляется противоречивый медиаконтент.
Если в делах о сексуализированном насилии и гендерном насилии со смертельным исходом в домах престарелых Pihlakodu в Табасалу и Südamekodu в Валкла общественности было однозначно понятно, что недееспособные пожилые женщины стали жертвами системы, а усилия их детей по восстановлению справедливости получили широкую поддержку, — то по какой-то причине столь же единодушного сочувствия не наблюдается в других случаях, когда пожилой человек, нередко женщина, становится жертвой преступников. Если пожилой человек теряет огромную сумму денег, свой дом и имущество по вине мошенника, люди задаются вопросом: как можно быть такой глупой? Порой спрашивают, куда смотрели её дети. Комментарии к подобным историям полны злорадства.
Ключевыми словами здесь являются функция текста, способ подачи и морализаторский уклон, которые в историях о домах престарелых и историях о предотвращении мошенничества (как правило, от Департамента полиции и погранохраны или банков) кардинально различаются. В последних пострадавший пожилой человек сведён к пассивному объекту, а произошедшее с ним превращается в поучительную историю о том, как гражданам поступать не следует. Иными словами, пожилые женщины лишены субъектности в историях, которые непосредственно их касаются. Их голос сведён к молчанию, их действия лишь описываются со стороны. Микрофон не в их руках — их версию произошедшего мы так и не услышим.
Когда о пожилой женщине пишут, что она «сама пошла на встречу с курьером, сама сняла деньги, сама продолжала верить», то, увы, именно на негативную реакцию аудитории и делается ставка. Пожилые и больные женщины особенно уязвимы перед публичным позором. Мизогиния и устаревшие гендерные роли делают для них отстаивание собственных интересов практически невозможным. Они остаются анонимными жертвами, однако общество припасло для них лишь осуждение и виктимблейминг — что скорее усугубляет положение пожилых женщин, нежели вовлекает их в профилактику преступлений.
Нам нужен более инклюзивный язык материнства
Консерваторам легко говорить о матерях и от имени матерей, поскольку им не нужно задаваться вопросом, достаточно ли инклюзивен нарисованный ими образ материнства и кто может оказаться за его рамками, — ведь маргинализация для них не является проблемой. Прогрессивным силам включить матерей в дискурс значительно сложнее, так что порой избирается стратегия молчания, поскольку это, очевидно, проще.
Особенно в преддверии выборов стоит быть внимательными к попыткам использовать матерей в продвижении чужой политической повестки — заставить их служить чужим интересам, не игнорируя собственные. Стоит быть начеку, когда матери и материнство сводятся к символической политике, когда матерей изображают пассивными, но при этом эмоциональными (например, оскорблёнными, напуганными и т. п.) и используют это, чтобы подстрекать других людей против чего-либо. Из приведённых выше примеров видно, как говорят от имени матерей, о матерях и рождаемости, как в женщин обвинительно тычут пальцем и т. д. Такой образ оборачивается политикой, которая наносит ущерб положению и качеству жизни большинства матерей.
Нам нужен более инклюзивный язык материнства. Матери должны иметь возможность высказываться публично по самым разным вопросам, не будучи вынуждены замалчивать свой опыт материнства. Матери должны иметь возможность принимать решения и говорить от своего имени, иметь больше пространства и внимания к своим ощущениям и опыту — не представляя при этом всех женщин. Именно такого сдвига в перспективе я добиваюсь. Лексический поворот должен быть глубже и шире, чем просто напоминание не забывать спрашивать мнение матерей.
Нам как обществу необходим более качественный академический анализ, в котором материнство является категорией. Феминизм должен быть также ориентирован на материнство — не распространяя при этом реакционных посланий в духе «каждая женщина рождена быть матерью» и т. п. Ведь матери — это люди с разными интересами, ценностями, мнениями, опытом и предпочтениями. Только исходя из этого мы сможем уменьшить возможности для плохой политики, проводимой за счёт матерей, и вместе с матерями улучшить жизнь каждого из нас.
