Когда за матерей говорят другие. Политические последствия. Часть 1

Маари Пыйм пишет о том, почему нам нужен феминизм с фокусом на материнстве.

Мне кажется, что в последнее время одним из ключевых слов в медиаповестке стало материнство. Потому что именно материнство и его (неполный) образ, будучи так и неназванным, во многих случаях оказывается тем самым невидимым звеном, которое играет важнейшую роль, но о котором мы не говорим и через которое не анализируем социальные процессы — хотя должны бы.

Я попытаюсь из разрозненных фрагментов собрать пестрое полотно историй, в которых материнство раз за разом принимает разные облики. Эти примеры из СМИ прежде всего объединены одномерным изображением материнства. Часто мать показывают молчаливой — как правило, потому что она виновата или стала жертвой. В таком образе ей почти не позволено быть кем-то еще. Например, ей нельзя ошибаться, болеть, предъявлять претензии, быть противоречивой — быть человеком. Потому что в противном случае ее раскритикуют и признают неподходящей для роли матери.

Также я обозначу, к каким общественным последствиям приводит патриархальное представление о материнстве, покажу, почему нам необходим феминизм, сфокусированный на материнстве, и что дает материнство как категория социального анализа. Этим текстом я мысленно кланяюсь спектаклю «Other Mother» (Тийна Сёэт, Доротея Цайрингер), который мне посчастливилось посмотреть в зале гильдии Канути в рамках TALFF в 2023 году.

Кто такая мать?

Мать нельзя определять лишь как женщину, у которой есть ребенок, поскольку материнство — социальная конструкция. Чтобы родить ребенка, не обязательно быть женщиной, а материнское поведение и забота (mothering) – это приобретённые навыки и не привязаны к полу. Но каким тогда будет определение материнства?

Мать — это не фиксированная идентичность. Быть матерью может означать и манеру поведения (то есть устойчивую практику, требующую постоянного самосовершенствования), и идеологию, и маркер идентичности, и институт, и способ самопрезентации (то есть перформативное материнство), а также быть маркером телесного опыта. Так утверждает Хеле-Май Вийксаар, которая в своей магистерской работе 2022 года «Изображение амбивалентного материнства в литературе» описывает исторические и социальные связи, повлиявшие на современные нарративы о материнстве.

В патриархальных сценариях материнство часто стереотипно, сведено к поляризованным, взаимоисключающим категориям — стереотипная «хорошая мать» против «плохой матери». С одной стороны, материнство идеализируют и считают священным. С другой — матери сталкиваются с отвержением, особенно, например, на рынке труда, в сфере аренды жилья, в топ-менеджменте, в общественном транспорте и на культурных мероприятиях, если у них с собой оказываются плачущие дети.

Мадонна или шлюха

Патриархальное материнство характеризуется дихотомией: с одной стороны — христианская мадонна (самоотверженная, праведная, идеальная, святая мать), с другой — шлюха (эгоистичная, заносчивая, властная, плохая и низкая мать). Сара ЛаЧанс Адамс выделила три мандата патриархального материнства: натурализация, идеализация и приписывание сущности. Согласно этим мандатам, «истинная» мать всегда любит своего ребенка, находит радость во всех аспектах материнства и хочет быть матерью или стать ею.

Поскольку «истинная» мать может быть только возвышенной (и недостижимой), то общество принимает эти стандарты как должное и сталкивается с двумя полюсами патриархального образа материнства — мадонной и шлюхой, — в основном осуждая матерей, но иногда наделяя их сверхъестественными качествами. Голос самих матерей при этом почти не слышен. Тот факт, что мать — человек, в природе которого есть и светлое, и темное, и всё промежуточное, все человеческие чувства и ощущения, — в такую картину мира не вписывается.

В то же время материнство невероятно содержательно и фундаментально. Хелен Чарман в своей книге 2024 года «Mother State» показывает, как материнство соотносится, например, с тем, как в обществе распределяются ресурсы (неравномерно), какие услуги требуются от государства и насколько справедлива и прозрачна базирующаяся на системе оплаты труда экономическая модель, на которую опирается государство. По словам Чарман, отношения матерей с государством напряжённые и сложные, и требуют гораздо более глубокого анализа, чем до сих пор проводился.

Последствия ограниченного языка о материнстве

Чья валюта — материнство? Как мы его изображаем, в каком ключе и в связи с чем оно обсуждается (и в каких случаях нет)? Какие при этом делаются лексические выборы?

Бригитта Давидянц в своей недавней статье для Müürileht «Материнство неудобно» подчеркнула, что язык, которым говорят о материнстве, должен быть более инклюзивным, чем привычный. Если на работе или среди знакомых о материнстве говорить не принято, его замалчивают, и у него нет места в публичном обсуждении. Материнство становится «неуместным». Именно поэтому его так легко присвоить, и это имеет политические последствия для всех нас.

Хелен Чарман отмечает, что за последние полвека в Великобритании материнство многократно политизировали: его то ставили на службу определённой политической повестке, то использовали как оружие против чего-либо или кого-либо, особенно в консервативной среде.

В таких случаях материнство воспринимается как инструмент для продвижения собственной политической повестки и используется выборочно, при этом отрицается его статус самостоятельного политического явления. Это подход «сверху вниз», когда говорят о матерях, не привлекая их самих и не прислушиваясь к их опыту. Идентичность матерей широко используют, например, консерваторы: этот маркер служит ключевым средством мобилизации в их политике — инструментом политической риторики, с помощью которого женщин гребут под одну гребёнку или стимулируют конфликты между ними.

В Эстонии пока нет сформированного прогрессивного феминистского манифеста материнства и активного гражданского движения матерей, которое не воспроизводило бы поляризованные образы материнства.

Нарративы о материнстве воспроизводят — пусть и не единственные — средства массовой информации. То, как материнство представлено в СМИ, влияет на опыт женщин в роли матери и на то, какое место занимает материнство в обществе. Сюжеты материнства в медиа, например то, где и как изображаются матери, формируют повседневные ожидания, определяют, какое поведение считается приемлемым для матерей, и влияют на отношение окружающих к матерям и их собственные представления о себе.

В Эстонии пока нет сформированного прогрессивного феминистского манифеста материнства и активного гражданского движения матерей, которое не воспроизводило бы поляризованные образы материнства. Если материнство сводят лишь к «высокому» и «низкому», такие противопоставления лишь поддерживают патриархат и служат ему.

Материнство и феминизм

Как говорить о материнстве, не сводя его к категории женского пола? Как при этом ценить карьеру и экспертность женщин в самых разных сферах и не умалять ценности опыта материнства?

В феминистских сообществах и академических публикациях часто избегают основанной на опыте материнства организации, опасаясь, что это воспроизводит трансфобию, консервативные гендерные роли и представления о месте женщин у домашнего очага — другими словами, возрождает матерналистскую и гендерно-эссенциалистскую идеологию. Но если матери лишены политического представительства, их проблемы не выносятся на обсуждение, а самих матерей не вовлекают через их опыт материнства, это освобождает языковое пространство для ретроградов, которым предоставляется полная свобода наполнять его собственной идеологией.

Материнство в обществе становится всё более многогранным и сложным, но при этом исследовательницы феминистского материнства и сторонницы сфокусированного на материнстве феминизма (matricentric feminism), отмечают, что, хотя женщины как социальная группа со временем получили больше прав и их положение в целом в разных странах мира улучшилось, матери, как социальная группа, получили гораздо меньше прав, и их положение меняется не в том же ритме.

Потребности и опыт матерей имеют значение

Сторонницы сосредоточенного на материнстве феминизма, например Андреа О’Рейли, подчеркивают: ситуация не улучшится, пока феминистские исследования не поставят потребности и опыт матерей в центр внимания. Материнский феминизм помогает оспорить патриархальные гендерные роли и раскрывает культурное разнообразие опыта материнства. Он также позволяет проанализировать, как мизогиния и сексизм ухудшают положение именно матерей.

Например, то, что разговоры матерей о своих детях в компании или на работе трактуются как неподходящие, надоедливые и ненужные, является проявлением сексизма, в котором категория материнства усиливает пересекающиеся установки против женщин, а материнство выступает фактором, усиливающим неравенство. Это помогает понять, почему на рынке труда матери маленьких детей находятся в более уязвимом и менее защищённом положении, чем женщины в целом.

Хотя и сосредоточенный на материнстве феминизм, и матернализм ставят материнство в центр внимания, по словам О’Рейли, они отличаются тем, что в материнском феминизме не продвигаются традиционные гендерные роли, согласно которым женщина прежде всего мать, и каждой женщине от природы дано знание, как быть матерью и так далее. С другой стороны, тексты О’Рейли скорее ориентированы на феминизм, не включающий трансгендерных и небинарных родителей, и если материнство приравнивать к родительству, то это будет шагом назад. Автор этого текста считает, что материнство — полезная аналитическая категория, которую не следует избегать, и что материнство не должно быть исключительно предметом обсуждения TERF-движений (исключающий транс-людей радикальный феминизм — прим.ред) и консерваторов.

Материнский феминизм также выступает противовесом исключительно детоцентричной модели семьи, в которой ожидается, что мать пожертвует собственной безопасностью (а иногда и жизнью), чтобы ребёнок ощущал присутствие обоих родителей (имеются в виду споры о родительских правах, когда женщин — жертв насилия в близких отношениях — направляют «ради ребёнка» на семейную терапию и примирение с агрессором-отцом). Приоритизация интересов ребёнка без феминистской критики властных структур и без учёта интересов матерей превращается, увы, в защиту патриархальной интерпретации гендера, где мать остаётся проигравшей стороной, от которой требуют проглотить насилие и подчиниться ему.

Материнство vs родительство

Какие культурные пласты несёт слово «мать» и какие аспекты оно помогает выявить? Какие смысловые оттенки возникают, когда говорят «мать», в отличие от (равного) родительства? Как одновременно говорить о равном родительстве и при этом подчёркивать двойные стандарты, применяемые к матерям?

Критики отмечают, что понятия, которые включает эгалитарный феминизм — такие, как баланс работы и семьи, неоплачиваемый уход, равное родительство и декретный отпуск — могут непреднамеренно воспроизводить гендерное неравенство, поскольку они не являются гендерно нейтральными, а скорее гендерно-слепые. Равноправный подход необходим, но при этом возникает вопрос: как он помогает выявить те специфические структурные трудности, с которыми сталкиваются именно матери?

Хотя женщины как социальная группа со временем получили больше прав и их положение в целом в разных странах мира улучшилось, матери, как социальная группа, получили гораздо меньше прав, и их положение меняется не в том же ритме.

Например, баланс работы и семьи часто воспринимается как женская тема, а обязанности по уходу в основном ложатся на плечи матерей, хотя в перечисленных выше понятиях это особо не отражается. Это не значит, что эти понятия не являются феминистскими; скорее, это указывает на необходимость продвигать равенство через призму всех идентичностей — материнства, отцовства и родительства в целом — признавая их и наполняя эти понятия феминистским и инклюзивным содержанием.

Структурные трудности

Матери сталкиваются со множеством структурных проблем в обществе, на рынке труда и дома. О неравенстве в неоплачиваемой работе по уходу и ее доле в экономике, например, сказано в исследовании Praxis «Невидимая часть экономики: какова цена неоплачиваемого ухода?». Там упоминается и заметный эстонский «налог на материнство», и тот факт, что материнство является одним из главных препятствий для продвижения женщин по карьерной лестнице.

Это перекликается с отчётом Praxis «Пути к руководящей позиции: мужчины становятся руководителями, женщины делают себя руководителями», в котором отмечается, что по сравнению с мужчинами на женщин ложится больше домашних обязанностей и так называемой работы по уходу, и что материнство может быть препятствием для профессионального продвижения. В исследовании также упоминается распространенное мнение, будто быть одновременно хорошей матерью и успешным сотрудником невозможно, из-за чего материнство в целом имеет низкий статус на рынке труда.

Материнский феминизм стал в академической среде несколько более заметным, но образ материнства в Эстонии всё ещё приходится собирать из отдельных исследований, словно лоскутное одеяло. Встречаются упоминания как явлений на рынке труда — например, «налога на материнство», разрыва в оплате труда, мер поддержки и стеклянного потолка, так и различных механизмов семейной политики — пособий, услуг по уходу за детьми, вопросов психического здоровья и неоплачиваемой работы по уходу, — однако эти материалы и отдельные исследования пока не складываются в целостную картину.

Кроме того, они не помогают ответить на вопрос, какую жизнь ведёт мать в Эстонии — будь то мать с другим родным языком, мать с инвалидностью, воспитывающая ребёнка вместе с родителем того же пола, мать-одиночка, живущая с собственной матерью или сестрой, мать с хроническим заболеванием, пожилая мать или мать с нейроотличиями.

Материнство на службе у правого экстремизма

На международном уровне использование матерей в политических целях встречается повсеместно: материнство как символ используется на антипрививочных протестах и при распространении теорий заговора (см. например, Instagram-аккаунты QAnon, космическая правая идеология, alt-health), а также в движении «tradwife» (по указке мормонских инфлюенсеров) и других подобных инициативах. В таких движениях мать выступает инструментом, а ребёнок — вектором, куда проецируется страх перед неизвестным.

Крайне правые партии и движения alt-right значительно успешнее прогрессивных сил вербуют матерей через социальные сети. Левые политические силы в общении с матерями проявляли скорее осторожность, как в Эстонии, так и за рубежом. При этом ясно, что для значительной части общества материнство — первый идентификационный маркер, и вопрос политической эффективности сводится к умению формулировать сообщения и доносить их до людей — в чём консерваторы оказались более успешными.

Успеха добилось также коммерциализированное материнство, особенно на фоне растущей социальной тревожности, когда предъявляемые к матерям ожидания выходят за разумные пределы. Коммерциализированное материнство включает бесчисленное количество товаров, которые якобы необходимы, чтобы стать «идеальной матерью» и решить проблемы. Если патриархат устраивает стереотипный, но недостижимый образ «хорошей матери», то в неолиберальной системе приживается его коммерческая и капиталистическая версия: мать, сомневающаяся в себе и испытывающая чувство вины перед другими, становится отличным потребителем и приносит прибыль компаниям.