Интервью: насмешки над инцелами могут лишь усугубить проблему

Об инцелах часто говорят как о странных интернет-радикалах, которые обитают на своих изолированных форумах. Однако многие идеи, которые в этих сообществах выражаются в наиболее радикальной форме, вовсе не так маргинальны, как кажется на первый взгляд.

Докторантка Хельсинкского университета Эмилия Лоунела говорит, что мировоззрение инцелов возникло не в вакууме — оно отражает неудобные общественные нормы. Например, представление о том, что ценность мужчины определяется его сексуальными достижениями, по её словам, встречается гораздо шире, чем только на интернет-форумах.

Мы поговорили с Лоунелой о насмешках над инцелами, об огромном отчаянии, которое удерживает их сообщества вместе, и о том, как некоторым мужчинам удалось оставить эту жизнь позади.

Над внешностью, неопытностью и неудачливостью инцелов часто смеются в социальных сетях. Нередко это делают люди, считающие себя прогрессивными. Это проблема?

Я думаю, да. Это одна из вещей, которая меня беспокоит в публичных дискуссиях. Когда над инцелами насмехаются из-за того, что они некрасивы или девственники, то закрепляются те самые нормы, которые изначально и толкнули этих мужчин к подобным сообществам. Посыл очевиден: ценность мужчины определяется его привлекательностью и сексуальными достижениями — и ты с этим не справился. Такие насмешки не критикуют идеологию инцелов — это и есть их идеология.

Те, кто насмехается, сами могут этого не осознавать. Они считают, что нападают на мизогинные взгляды. Но когда нападки сосредоточены на внешности и сексуальном опыте, это воспроизводит ту самую систему ценностей, которую якобы критикуют. Это противоречие стоит осмыслить.

Инцел — понятие, которое используется часто, но значение которого не всегда однозначно. Кто такой инцел в вашем понимании?

Я изучаю мужчин, которые сами называют себя инцелами и участвуют в онлайн-сообществах инцелов. Они должны сами навесить на себя этот ярлык, потому что я не могу этого сделать лишь на основании истории романтических отношений или их взглядов. Ключевое слово здесь — сообщество, именно там эта идеология формируется и передаётся дальше. Одинокий и сексуально неопытный мужчина, который не участвует в пространствах инцелов, — это нечто иное.

Вы утверждаете, что сообщества инцелов неоднородны. Что удерживает их вместе и откуда берутся разногласия?

В целом эти сообщества объединяются вокруг двух вещей: общий статус жертвы и антифеминизм. Во всём остальном разногласий много — в политике, возможных решениях, даже в вопросе о том, возможны ли вообще какие-то изменения.

Позиции в отношении насилия тоже диаметрально противоположны. Одни поддерживают политическое или массовое насилие, другие его осуждают. Они не могут договориться даже о том, кто вообще считается инцелом. Единой политической программы у них нет.

Цементом сообщества служит статус жертвы. Это единственное, что нельзя поставить под сомнение, не будучи изгнанным из сообщества. Почти всё остальное можно оспорить.

В рамках своей научной работы вы беседовали с мужчинами, которые сами называли себя инцелами. Почему они считают феминизм своим врагом?

Должна подчеркнуть, что многие мои собеседники не были глубоко погружены в идеологию инцелов. Некоторые уже дистанцировались от этих сообществ, другие обрели перспективу, позволявшую им критически оценивать нарративы инцелов. Были и те, кто к моменту интервью называл себя феминистами.

В этих беседах часто говорилось об ощущении, что изменения в гендерных ролях произошли неравномерно. Мужчины говорили, что женщинам удалось успешно вырваться из узких рамок ожиданий женственности, и многим это казалось настоящим культурным сдвигом. Но они чувствовали, что те же самые женщины по-прежнему ожидают традиционной маскулинности: высокого, мускулистого, финансово успешного, стоического мужчину.

Это воспринималось как несправедливость, и я думаю, что это чувство заслуживает серьёзного отношения, даже если выводы, которые эти мужчины из него делают, зачастую искажены. Это ощущение асимметрии присутствует как в интервью, так и на форумах.

Сексуальная неопытность вызывает у взрослых мужчин стыд. Форумы помогают превратить его в идеологию.

Однако на идеологически более радикальных форумах риторика становится значительно экстремальнее. Там утверждается, что феминизм «разрушил» естественный порядок, дал женщинам угнетающую власть над мужчинами и превратил женщин в угнетательниц.

Нередко обвиняют и мужчин, выражающих феминистские взгляды, — их считают предателями, играющими в феминистов ради женского одобрения. На форумах нюансы исчезают, и на их место приходит простая логика противопоставлений.

Что заставляет человека идентифицировать себя как инцела? Действительно ли дело в романтических неудачах или за этим стоит что-то более глубокое?

Отвержение и одиночество, безусловно, часть этого, но я думаю, что проблема гораздо глубже. Зачастую эти мужчины чувствуют себя недостаточными или неправильными в принципе. Это чувство почти всегда связано с маскулинностью.

Секс в этом контексте — мерило маскулинности. Мужчина без сексуального опыта не просто лишён чего-то, он проваливает тест, который культура считает основой мужской ценности. Эта система координат исходит не от сообществ инцелов — она часть более широкой культуры. Вспомните шутки о девственниках или представление о том, что сексуальный опыт повышает ценность мужчины и снижает ценность женщины.

Сексуальная неопытность вызывает у взрослых мужчин стыд. Форумы помогают превратить его в идеологию.

Инцелы — в основном молодые мужчины с доступом в интернет, они далеко не самая угнетённая часть общества. Статус жертвы для них — это что-то перформативное или они и правда считают себя одними из главных страдальцев?

Чувство жертвы у инцелов реально и занимает центральное место в их мировоззрении. Я не хочу от него просто отмахиваться. У многих из них сложный жизненный опыт: длительная травля, семейные травмы, социальное отвержение. Всё это не связано с их полом — здесь важен интерсекциональный взгляд.

В то же время статус жертвы выполняет и политическую функцию: он даёт моральную невиновность, обосновывает требования и служит эффективным риторическим инструментом. В каком-то смысле это напоминает центральные идеи феминистских движений — «личное есть политическое» и «системное угнетение». Инцелы усвоили этот язык, осознанно или нет.

Таким образом, статус жертвы может быть одновременно и искренним, и стратегическим. Их не всегда можно чётко разграничить. Один человек может быть одновременно и пострадавшим, и причиняющим вред. Это неудобная мысль, но реалистичная.

Вы подробно изучали ностальгию в сообществах инцелов. Когда говорят о «добрых старых временах» и тоскуют по золотому веку — о чём идёт речь? О каком-то конкретном периоде или это просто ностальгический образ?

Прошлое выполняет сразу несколько разных функций, и их стоит различать.

Во-первых, личная ностальгия. Тоска по детству, когда будущее казалось светлым и ещё не было сексуальной напряженности и социальных сравнений. Большинство людей испытывают ностальгию по детству, но в сообществах инцелов она приобретает политический оттенок. Детство не завершилось плавным взрослением, но произошел некий переломный момент, когда «правила» изменились.

Во-вторых, это ностальгический образ прошлого — например, 1950-х или даже XIX века, — когда гендерные роли были чёткими, брак был широко распространённой практикой и мужчины могли быть более или менее уверены в том, что найдут партнёршу. Согласно нарративу инцелов, феминизм разрушил этот мир. Женщины получили право выбора — и вдруг выяснилось, что не все мужчины оказываются выбранными.

И наконец, третье прошлое, о котором, на мой взгляд, говорят слишком мало: ностальгия по старому интернету. Интернет 1990-х и начала 2000-х представляется золотым веком, когда игры были лучше, а дискуссии — свободнее. Интернет был своего рода убежищем для определённого типа социально отвергнутых молодых мужчин. Это пространство теперь исчезло, и они скорбят о нём. По мнению инцелов, виноваты в этом женщины и меньшинства, которые, придя в интернет, испортили его.

Один человек может быть одновременно и пострадавшим, и причиняющим вред.

В том виде, в каком инцелы описывают эти версии прошлого, ни одна из них на самом деле не существовала. Но их скорбь — настоящая эмоция. Она связывает сообщества инцелов с более широкими реакционными течениями.

Это напоминает мне нарративы об утраченном золотом веке и упадке, знакомые по риторике правых экстремистов. Однако инцелы, похоже, не мобилизуются политически. Почему?

Ключевое различие — надежда. Ностальгия правоэкстремистских движений почти всегда мобилизующая и говорит о восстановлении утраченного величия. В сообществах инцелов такой надежды обычно нет. Упадок считается необратимым, и господствует убеждение, что ничего изменить нельзя.

Эта безнадёжность делает инцелов более инертными по сравнению с другими экстремистскими сообществами. Трудно организовать людей, которые убеждены, что организация бессмысленна.

В то же время это затрудняет и доступ к ним. Пессимизм — фундамент идеологии инцелов. Это не просто настроение, а вывод. Аргументы бесполезны. Их идеология уже изначально определяет, почему ни один контраргумент не работает.

Звучит так, будто в этих сообществах очень много скорби, безнадежности и подавленности. Может, нам стоит им сочувствовать?

Это зависит от человека и ситуации. Скажу честно: я сочувствую некоторым мужчинам, с которыми беседовала. У них было очень трудное прошлое, причинившее обширный ущерб.

Желание близости и партнёрства тоже по-человечески понятно. Если ты хочешь близости и не находишь её — это настоящая потеря. Клише вроде «не переживай, ты кого-нибудь найдёшь» не помогают. Некоторые люди не находят. Честно признать это без немедленного приукрашивания важнее, чем кажется большинству людей.

Но я против того, чтобы эти подлинные страдания использовались для оправдания мизогинии. Многие люди переживают одиночество, стыд, романтические неудачи — и при этом не начинают ненавидеть женщин. Страдание создаёт уязвимость, которую использует идеология. Это две разные вещи.

Что больше всего вас удивило в разговорах с этими мужчинами?

То, как трудно людям справляться, находясь внутри идеологии инцелов, — даже когда они хотят из неё выбраться. У некоторых моих собеседников были мизогинные взгляды, от которых они сознательно пытались избавиться. Они понимали, что эти мысли им не на пользу. Но хотеть другого мировоззрения и действительно его иметь — две разные вещи. Когда годами участвуешь в подобных дискуссиях и соприкасаешься с этими материалами, мыслительные паттерны укореняются глубоко. Нельзя просто решить, что теперь видишь всё иначе.

Второе, что меня удивило — и о чем трудно говорить, не рискуя быть неправильно понятой, — это то, насколько обычной была бо́льшая часть этой боли. Одиночество и стыд от несоответствия; ощущение, что отстаёшь, пока другие движутся вперёд — к отношениям и взрослой жизни. Это не патологические чувства. Это очень человеческий опыт, который идеология улавливает и которому даёт рамку, сообщество и очень чёткое объяснение с конкретным виновником.

Что помогло некоторым из этих мужчин покинуть сообщества инцелов?

Почти во всех случаях общим знаменателем было осознание того, что пребывание там вредит их благополучию — не политическое пробуждение и не феминистский аргумент, изменивший их мировоззрение, и не перемены в личной жизни. Это было просто понимание, что это сообщество делает их хуже: более пессимистичными, враждебными и менее способными жить той жизнью, которую они на самом деле хотели. Сообщество постоянно закрепляло чувство провала. В какой-то момент это стало невозможно игнорировать.

Для других какой-то контент переступал порог терпимого. Дискуссии становились слишком жестокими, слишком откровенно мизогинными, и это уже нельзя было переварить. Некоторые находили новые социальные среды и дружеские связи, которые давали ощущение принадлежности и признания. Один человек работал с сексуальным терапевтом в рамках длительного процесса, в ходе которого они разделяли сексуальное вожделение и стыд.

Перемена произошла не от политического пробуждения, а от осознания, что это сообщество делает их хуже.

Почти во всех случаях мировоззрение менялось лишь после ухода из сообщества. Сначала уходишь — и только потом начинаешь постепенно переосмыслять свои убеждения. Это важно и для тех, кто пытается вмешиваться в такие среды. Спорить с идеологией может быть бесполезно, пока сообщество обеспечивает чувство принадлежности, в которую вплетены эти убеждения. Сначала нужно работать с вопросом принадлежности.

Что бы вы посоветовали родителям, учителям и политикам, которых беспокоят эти сообщества и которые хотят помочь людям из них выйти?

Я осторожна с советами. Я не изучала вмешательства напрямую, и между качественными наблюдениями и разработкой конкретных программ — большая разница.

Большинство молодых людей сталкиваются в интернете с мизогинным контентом маносферы. Вопрос не столько в том, произойдёт ли это, сколько в том, когда. Закрепится ли влияние — зависит от того, что происходит в их жизни: какие разговоры ведутся о маскулинности, неудачах и одиночестве, о том, что значит не вписываться. Форумы предлагают сообщество и готовый ответ. Если больше нигде нет ни сообщества, ни возможности говорить об этих вещах — форумы побеждают по умолчанию.

Поэтому самое важное — создать в школах и семьях пространство для обсуждения этих вопросов до того, как кто-то ответит на них готовой идеологией. Эти тревоги требуют по-настоящему открытых разговоров, а не готовых контрнарративов. Подростки переживают из-за того, достаточно ли они привлекательны, любят ли их и соответствуют ли они ожиданиям, связанным с маскулинностью или феминностью. Честные разговоры на эти темы помогают.

И нам нужно предлагать другие модели маскулинности. Такие, при которых мужчина может не быть доминирующим, не контролировать все, может терпеть неудачи — и при этом оставаться ценным человеком.

Вы говорили, что в публичных дискуссиях мизогиния нередко воспринимается как проблема исключительно сообществ инцелов и маносферы в целом. Почему такой подход, по вашей оценке, удобен, но вместе с тем вводит в заблуждение?

Если мы рассматриваем эти сообщества как исключение — как замкнутое пространство экстремизма, где живёт мизогиния, — нам больше не нужно широко смотреть на культуру, которая делает эти сообщества возможными. Удобно провести черту: проблема там, в этих онлайн-пространствах. А по эту сторону всё будто бы в порядке.

Если мы говорим об инцелах как о возможной угрозе безопасности, но не говорим так о гораздо более распространённом насилии в отношении женщин — это показывает, что общество воспринимает всерьёз.

Но идеи, которые идеология инцелов усиливает в своём наиболее токсичном виде, изобретены не ими. Представление о том, что сексуальный опыт повышает статус мужчины и снижает статус женщины, —  не особенность интернет-форумов. Это широко распространено в нашей культуре. Точно так же не является экстремальной мысль о том, что мужчина, не способный найти партнёра, потерпел неудачу. Это довольно распространённое мейнстримное представление.

И та асимметрия, о которой говорили мои собеседники — что женщины могут оспаривать гендерные ожидания, тогда как от мужчин по-прежнему ждут традиционной маскулинности, — не выдумка. Мы сделали изменения с одной стороны, но не с другой. Отрицание этого не делает ситуацию лучше.

Мизогиния — это структурное явление. Мы все вырастаем в ней. Сообщества инцелов усиливают и систематизируют то, что уже существует. Если нас беспокоит, что инцелы могут представлять угрозу безопасности, но мы не говорим о статистически гораздо более распространённом насилии в отношении женщин как об угрозе безопасности — это показывает, что общество воспринимает всерьёз.

Форумы инцелов предлагают ответ на вопрос: как справиться с одиночеством и стыдом в культуре, где представление о мужественности очень узкое. И предлагаемый ответ плох. Но если мы хотим заменить его чем-то другим, нам сначала нужно честно признать, на какой вопрос он отвечает, и можем ли мы предложить что-то лучшее.