Чему нас учит дело Линдси Клэнси?

В США завершился судебный процесс над Линдси Клэнси, которая убила троих своих детей, находясь в тяжёлом психическом кризисе после родов. Психиатр Хедда Липпус объясняет, почему этот случай нельзя использовать как пример «экономики жертв» — так его называет Мартин Эхала, написавший об этом деле в Postimees.

О смерти троих маленьких детей трудно писать. Ужас этого поступка невозможно и не нужно преуменьшать. Однако, именно в таких случаях важно различать два совершенно разных вопроса: что человек сделал и в каком психическом состоянии он находился.

В своей авторской колонке, опубликованной в Postimees 28 августа, Мартин Эхала рассматривает дело Линдси Клэнси прежде всего как пример явления, которое он называет «экономикой жертв». По утверждению Эхала, в США экономика жертв дошла до того, что «из убийц начинают делать жертв». Такая трактовка возможна лишь в том случае, если оставить без внимания значительную часть того, что нам известно о деле Линдси Клэнси.

С точки зрения психиатрии этот случай заставляет задать куда более неудобный вопрос: как получилось, что мать находится в тяжёлом психическом кризисе, неоднократно обращается за помощью, говорит о мыслях причинить вред своим детям и покончить жизнь самоубийством, но катастрофу всё же не удалось предотвратить?

Материалы, обнародованные во время судебного процесса, рисуют образ женщины, которая не отказывалась от лечения и не скрывала своего состояния.

Материалы, обнародованные во время судебного процесса, рисуют образ женщины, которая не отказывалась от лечения и не скрывала своего состояния. Напротив, она неоднократно обращалась за помощью. Она посещала медсестру, специализирующуюся на психическом здоровье, и психиатра, звонила на кризисную линию помощи людям с суицидальными мыслями, обращалась в отделение неотложной помощи психиатрической больницы, а также проходила стационарное лечение. Из больницы её выписали менее чем за три недели до гибели детей.

В этот период Клэнси вела дневник, который позволяет многое понять о её тогдашнем состоянии. В дневнике она не описывает ни желания избавиться от детей, ни враждебности по отношению к ним. Она пишет о тревоге за своё психическое здоровье, о желании выздороветь и о том, как важно для неё быть рядом со своими детьми. Она внимательно следила за симптомами и лечением и пыталась понять, что с ней происходит.

В декабре она рассказала матери и мужу, что у неё возникали мысли о причинении вреда детям. Её тогдашний муж сообщил медсестре, которая занималась лечением Линдси Клэнси, что на фоне лечения состояние жены значительно ухудшилось, и попросил изменить лечение. Её мать описала в суде, как дочь становилась всё более параноидной и боялась даже спать одна.

Сразу после убийства детей Линдси Клэнси нанесла себе порезы на шее и руках и выпрыгнула из окна второго этажа. Ей потребовалась реанимация. Она выжила, но получила тяжёлое повреждение спинного мозга, в результате чего нижняя часть её тела парализована.

Она выжила, но получила тяжёлое повреждение спинного мозга, в результате чего нижняя часть её тела парализована.

Это не доказывает, что в момент убийства детей она находилась в состоянии психоза, но и оставлять этот факт без внимания, рассказывая её историю, нельзя. Нельзя игнорировать и рассказы близких о том, какой матерью она была до болезни. Её бывшая свекровь описала её в суде как прекрасную, заботливую и любящую мать. По свидетельствам близких Клэнси, дети занимали центральное место в её жизни.

С точки зрения психиатрии важно задать вопрос: что должно произойти с психикой человека, чтобы он совершил нечто, абсолютно противоречащее всему, что он делал до этого? Поэтому очень трудно рассматривать этот случай просто как историю женщины, которая убила своих детей и которую теперь феминистки хотят задним числом объявить жертвой.

Диагноз психического расстройства не делает человека опасным родителем. Это необходимо подчёркивать, чтобы люди не боялись говорить о своих пугающих мыслях.

Мы не знаем, в каком психическом состоянии Линдси Клэнси убила своих детей. Этого не знает ни Мартин Эхала, ни я. В США только что завершился продолжавшийся пять недель судебный процесс, к которому привлекли нескольких экспертов в области судебной психиатрии и психологии. Присяжные обсуждали дело 38 часов, но, к сожалению, не смогли прийти к единому решению.

Защита утверждала, что Клэнси страдала биполярным расстройством и послеродовым психозом, а её восприятие реальности было нарушено. По версии обвинения, она действительно находилась в депрессии и была склонна к суициду, однако понимала свои действия и действовала целенаправленно. Эксперты также разошлись во мнениях при оценке её состояния. Но говорить об этом деле так, словно возможность того, что она находилась в состоянии психоза, исключена, — безответственно. Клэнси рассказывала о мужском голосе, который приказывал ей убить детей, а затем себя.

Также необходимо учитывать, что психоз может проявляться очень по-разному и не обязательно предполагает знакомое по фильмам постоянно хаотичное и явно «безумное» поведение. В некоторых ситуациях человек может казаться адекватным, а его восприятие реальности в отдельных существенных вопросах при этом может быть глубоко нарушено. Важно понимать, что причины поведения человека в состоянии психоза могут быть непонятны стороннему наблюдателю.

Клэнси родила за восемь месяцев до трагедии, после чего её психическое здоровье начало постепенно ухудшаться. В течение первых 12 месяцев после родов могут возникать послеродовая депрессия и психоз. По оценкам, послеродовая депрессия затрагивает от одной из десяти до одной из семи женщин.

Послеродовой психоз встречается редко, но относится к числу самых серьёзных неотложных состояний в психиатрии. Согласно научной литературе, его частота составляет примерно один-два случая на тысячу родов. К его симптомам относятся, в частности, изменения мышления — появление необычных связей и мыслей, называемых бредовыми идеями, — и поведения: человек становится беспокойным или, наоборот, пассивным. Также могут возникать галлюцинации, в том числе слуховые, и выраженные нарушения сна.

В деле Линдси Клэнси нас прежде всего должно тревожить не то, что кто-то называет её жертвой, а то, что можно было сделать иначе.

Бредовые идеи могут касаться и ребёнка. Например, мать может ощущать несуществующую угрозу ребёнку или, следуя психотической логике, верить, что для его защиты необходимо совершить какой-то ужасный поступок. Например, что ребёнка нужно убить, потому что тогда он попадёт на небеса, а иначе будет обречён на вечные мучения. Это также называют альтруистическим филицидом — убийством собственного ребёнка из убеждения, что это делается ради его блага. Это не делает поступок менее трагичным, но означает, что его психопатологические механизмы могут совершенно отличаться от мотивов так называемого обычного убийства.

Именно поэтому послеродовой психоз рассматривают как неотложное медицинское состояние, при котором практически всегда необходима госпитализация матери, чтобы обеспечить её безопасность и безопасность ребёнка. При нелеченном послеродовом психозе в научной литературе описан риск убийства ребёнка на уровне 1–4 процентов. В абсолютных цифрах такие трагедии, к счастью, очень редки, но из-за тяжести последствий к подозрению на психоз необходимо относиться чрезвычайно серьёзно.

При этом важно сказать и об обратном: подавляющее большинство женщин с послеродовым психозом не убивают своих детей и не причиняют им вреда. Диагноз психического расстройства не делает человека опасным родителем. Это необходимо подчёркивать, чтобы люди не боялись говорить о своих пугающих мыслях.

В деле Линдси Клэнси нас прежде всего должно тревожить не то, что кто-то называет её жертвой, а то, что можно было сделать иначе. Она искала помощи, рассказывала о своих симптомах, мыслях о самоубийстве и о причинении вреда детям, обращалась за неотложной помощью и добровольно легла на лечение в психиатрическую больницу. Но, несмотря на всё это, история закончилась страшной трагедией.

К сожалению, психиатрия не позволяет безошибочно предсказывать будущее, и даже при очень хорошем лечении невозможно предотвратить все самоубийства и акты насилия. На судебном процессе был поднят ряд вопросов о разрозненности лечения Клэнси, частых изменениях лекарственной терапии, отсутствии обмена информацией между специалистами и о том, насколько полно была оценена тяжесть её состояния.

Что ирония одного эстонского поэта над чувством безопасности поможет нам понять о смерти троих детей в Массачусетсе? Ничего. Парадоксальным образом это ровно то же явление, в котором Эхала обвиняет других: сложную историю реального человека втискивают в нарратив, подтверждающий мировоззрение рассказчика.

Чтобы оценить столь многогранное и сложное дело, нам нужна судебная психиатрия, а не так называемая культурная война, на поле боя которой Эхала переносит смерть троих детей. Поэтому мне особенно непонятен переход в его статье от дела Линдси Клэнси к феминисткам, Маллукас и Свете Григорьевой.

Что ирония одного эстонского поэта над чувством безопасности поможет нам понять о смерти троих детей в Массачусетсе? Ничего. Если случай женщины, которая находилась в тяжёлом психическом кризисе и до смерти своих детей неоднократно обращалась за психиатрической помощью, используют прежде всего как доказательство того, что в обществе слишком много «экономики жертв», то это уже не анализ дела Линдси Клэнси. Её историю используют для ведения другого идеологического спора. Парадоксальным образом это ровно то же явление, в котором Эхала обвиняет других: сложную историю реального человека втискивают в нарратив, подтверждающий мировоззрение рассказчика.

Осмелится ли человек, недавно ставший родителем, сказать, что боится самого себя?

Мы могли бы спросить, возможно ли подобное в Эстонии. Умеют ли у нас достаточно рано замечать послеродовые психические расстройства? Существует ли систематическая оценка психического здоровья в послеродовой период? Насколько быстро человек в тяжёлом состоянии может попасть к психиатру? Достаточно ли доступна помощь в области перинатальной психиатрии? Знает ли семья, когда бессонница, тревога и навязчивые мысли перестают быть просто трудностями адаптации к родительству и могут указывать на неотложное психиатрическое состояние? Осмелится ли человек, недавно ставший родителем, сказать, что боится самого себя? Ведь если мы отвечаем на такое признание моральным осуждением, стыдим человека или реагируем со страхом, мы не сможем вовремя вмешаться и оказать необходимую помощь, чтобы предотвратить повторение подобных событий.